Неточные совпадения
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница
делала, —
продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Ну уж нечего
делать! начал рассказывать, так надо
продолжать.
— Да что же это я! —
продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел
делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
—
Сделайте же одолжение, — раздражительно
продолжал Раскольников, — позвольте вас просить поскорее объясниться и сообщить мне, почему вы удостоили меня чести вашего посещения… и… и… я тороплюсь, мне некогда, я хочу со двора идти…
— За детей медью платят. Что на копейки
сделаешь! —
продолжал он с неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, —
продолжал он с тем же порывом, — я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось, что так надо
сделать и этим начать…
— Это ты, брат, хорошо
сделал, что очнулся, —
продолжал он, обращаясь к Раскольникову.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, —
продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь
сделал, принимая их, и то разве только по неистощимой своей доброте.
Раскольников тотчас
сделал вид, что как будто и сам не заметил его и смотрит, задумавшись, в сторону, а сам
продолжал его наблюдать краем глаза.
— Если б я то дело
сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и работников и квартиру, — с неохотою и с видимым отвращением
продолжал отвечать Раскольников.
— И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, —
продолжал он полушепотом, уж на лестнице, — что давеча нас, меня и доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и
сделает над собой…
Сначала он
делал это потому, что нельзя было укрыться от нее: писалось письмо, шел разговор с поверенным, с какими-нибудь подрядчиками — при ней, на ее глазах; потом он стал
продолжать это по привычке, а наконец это обратилось в необходимость и для него.
— А ты тем временем вот что
сделаешь, кум, —
продолжал Тарантьев, — ты выведи какие-нибудь счеты, какие хочешь, за дрова, за капусту, ну, за что хочешь, благо Обломов теперь передал куме хозяйство, и покажи сумму в расход. А Затертый, как приедет, скажем, что привез оброчных денег столько-то и что в расход ушли.
— Все это еще во-первых, —
продолжала она, — ну, я не гляжу по-вчерашнему, стало быть, вам теперь свободно, легко. Следует: во-вторых, что надо
сделать, чтоб вы не соскучились?
— Ты думаешь, это кто все готовит? Анисья? Нет! —
продолжал Обломов. — Анисья за цыплятами ходит, да капусту полет в огороде, да полы моет; а это все Агафья Матвевна
делает.
— Я не могу стоять: ноги дрожат. Камень ожил бы от того, что я
сделала, —
продолжала она томным голосом. — Теперь не
сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в Летний сад: все бесполезно — ты умер! Ты согласен со мной, Илья? — прибавила она потом, помолчав. — Не упрекнешь меня никогда, что я по гордости или по капризу рассталась с тобой?
— Как же не беда? —
продолжал Обломов. — Мужики были так себе, ничего не слышно, ни хорошего, ни дурного,
делают свое дело, ни за чем не тянутся; а теперь развратятся! Пойдут чаи, кофеи, бархатные штаны, гармоники, смазные сапоги… не будет проку!
Что ж он
делал? Да все
продолжал чертить узор собственной жизни. В ней он, не без основания, находил столько премудрости и поэзии, что и не исчерпаешь никогда без книг и учености.
Он тотчас увидел, что ее смешить уже нельзя: часто взглядом и несимметрично лежащими одна над другой бровями со складкой на лбу она выслушает смешную выходку и не улыбнется,
продолжает молча глядеть на него, как будто с упреком в легкомыслии или с нетерпением, или вдруг, вместо ответа на шутку,
сделает глубокий вопрос и сопровождает его таким настойчивым взглядом, что ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
А он
сделал это очень просто: взял колею от своего деда и
продолжил ее, как по линейке, до будущего своего внука, и был покоен, не подозревая, что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому.
— А ты напиши тут, что нужно, —
продолжал Тарантьев, — да не забудь написать губернатору, что у тебя двенадцать человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов чтоб суп был на столе! Да что ты не велел пирога
сделать?
Можете себе представить, mon cousin, —
продолжала она, обращаясь исключительно к папа, потому что бабушка, нисколько не интересуясь детьми княгини, а желая похвастаться своими внуками, с тщательностию достала мои стихи из-под коробочки и стала их развертывать, — можете себе представить, mon cousin, что он
сделал на днях…
— И прекрасно
делают, —
продолжал папа, отодвигая руку, — что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту пользу, что расстраивают и без того слабые нервы некоторых особ, — прибавил он с улыбкой, заметив, что этот разговор очень не нравился матушке, и подал ей пирожок.
— Я, напротив, —
продолжал Вронский, очевидно почему-то затронутый за живое этим разговором, — я, напротив, каким вы меня видите, очень благодарен за честь, которую мне
сделали, вот благодаря Николаю Иванычу (он указал на Свияжского), избрав меня почетным мировым судьей.
Вы можете затоптать меня в грязь,
сделать посмешищем света, я не покину ее и никогда слова упрека не скажу вам, —
продолжал он.
— А вот
делаешь! Что прикажете? Привычка, и знаешь, что так надо. Больше вам скажу, — облокачиваясь об окно и разговорившись,
продолжал помещик, — сын не имеет никакой охоты к хозяйству. Очевидно, ученый будет. Так что некому будет
продолжать. А всё
делаешь. Вот нынче сад насадил.
— Боже мой, что я
сделал! Долли! Ради Бога!.. Ведь… — он не мог
продолжать, рыдание остановилось у него в горле.
Только первое время, пока карета выезжала из ворот клуба, Левин
продолжал испытывать впечатление клубного покоя, удовольствия и несомненной приличности окружающего; но как только карета выехала на улицу и он почувствовал качку экипажа по неровной дороге, услыхал сердитый крик встречного извозчика, увидел при неярком освещении красную вывеску кабака и лавочки, впечатление это разрушилось, и он начал обдумывать свои поступки и спросил себя, хорошо ли он
делает, что едет к Анне.
— Ну, будет о Сергее Иваныче. Я всё-таки рад тебя видеть. Что там ни толкуй, а всё не чужие. Ну, выпей же. Расскажи, что ты
делаешь? —
продолжал он, жадно пережевывая кусок хлеба и наливая другую рюмку. — Как ты живешь?
Но он не
сделал ни того, ни другого, а
продолжал жить, мыслить и чувствовать и даже в это самое время женился и испытал много радостей и был счастлив, когда не думал о значении своей жизни.
Каренины, муж и жена,
продолжали жить в одном доме, встречались каждый день, но были совершенно чужды друг другу. Алексей Александрович за правило поставил каждый день видеть жену, для того чтобы прислуга не имела права
делать предположения, но избегал обедов дома. Вронский никогда не бывал в доме Алексея Александровича, но Анна видала его вне дома, и муж знал это.
— Да, и пропал, —
продолжал Облонский. — Но что же
делать?
Он знал, что единственное спасение от людей — скрыть от них свои раны, и он это бессознательно пытался
делать два дня, но теперь почувствовал себя уже не в силах
продолжать эту неравную борьбу.
— Да чем же? — с тою же улыбкой
продолжала Кити. — Разве ты тоже не
делаешь для других? И твои хутора, и твое хозяйство, и твоя книга?…
— Он, очевидно, хочет оскорбить меня, —
продолжал Сергей Иванович, — но оскорбить меня он не может, и я всей душой желал бы помочь ему, но знаю, что этого нельзя
сделать.
Положим, я вызову на дуэль, —
продолжал про себя Алексей Александрович, и, живо представив себе ночь, которую он проведет после вызова, и пистолет, на него направленный, он содрогнулся и понял, что никогда он этого не
сделает, — положим, я вызову его па дуэль.
— Так как все пальцы вышли, он их все разогнул и
продолжал: — Это взгляд теоретический, но я полагаю, что вы
сделали мне честь обратиться ко мне для того, чтоб узнать практическое приложение.
— Так видишь, —
продолжал Николай Левин, с усилием морща лоб и подергиваясь. Ему, видимо, трудно было сообразить, что сказать и
сделать. — Вот видишь ли… — Он указал в углу комнаты какие-то железные бруски, завязанные бичевками. — Видишь ли это? Это начало нового дела, к которому мы приступаем. Дело это есть производительная артель….
— Я на дешевом товаре всегда платья девушкам покупаю сама, — говорила княгиня,
продолжая начатый разговор… Не снять ли теперь пенок, голубушка? — прибавила она, обращаясь к Агафье Михайловне. — Совсем тебе не нужно это
делать самой, и жарко, — остановила она Кити.
— Ты пойми ужас и комизм моего положения, —
продолжал он отчаянным шопотом, — что он у меня в доме, что он ничего неприличного собственно ведь не
сделал, кроме этой развязности и поджимания ног. Он считает это самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
— Нет, я благодарю, я не хочу больше чаю, — сказал Левин и, чувствуя, что он
делает неучтивость, но не в силах более
продолжать этот разговор, краснея встал.
«Разве не то же самое
делаем мы,
делал я, разумом отыскивая значение сил природы и смысл жизни человека?»
продолжал он думать.
— Нет, я не брошу камня, — отвечала она ему на что-то, — хотя я не понимаю, —
продолжала она, пожав плечами, и тотчас же с нежною улыбкой покровительства обратилась к Кити. Беглым женским взглядом окинув ее туалет, она
сделала чуть-заметное, но понятное для Кити, одобрительное ее туалету и красоте движенье головой. — Вы и в залу входите танцуя, — прибавила она.
— Хлопоты у меня большие с мужиками в нынешнем году, —
продолжал Николай Петрович, обращаясь к сыну. — Не платят оброка. [Оброк — более прогрессивная по сравнению с барщиной денежная форма эксплуатации крестьян. Крестьянин заранее «обрекался» дать помещику определенную сумму денег, и тот отпускал его из имения на заработки.] Что ты будешь
делать?
Ну, да, да, ты точно девка добрая, —
продолжал он, самодовольно улыбнувшись, — но что же
делать?
— Ведь вы, может быть, не знаете, —
продолжал он, покачиваясь на обеих ногах, — у меня там мужики на оброке. Конституция — что будешь
делать? Однако оброк мне платят исправно. Я бы их, признаться, давно на барщину ссадил, да земли мало! я и так удивляюсь, как они концы с концами сводят. Впрочем, c’est leur affaire [Это их дело (фр.).]. Бурмистр у меня там молодец, une forte tête [Умная голова (фр.).], государственный человек! Вы увидите… Как, право, это хорошо пришлось!
— Да
сделай же одолжение, —
продолжал я, — я… я заплачу.
— Да притом, —
продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да не переводятся, что будешь
делать? Плодущи, проклятые.
— Ну, подите вы, —
продолжал он, обращаясь ко мне, — что прикажете
делать с сродственниками?
— Что вы говорите? — воскликнула Марья Гавриловна, — как это странно!
Продолжайте; я расскажу после… но
продолжайте,
сделайте милость.